Александр Зиновьев не составлял манифестов и не пытался никому спасти душу. В 1954 году он написал диссертацию по логике — спокойно и въедливо, как опись имущества в уездном суде. Его интересовало не то, о чём люди мечтают, а то, как они уложены в общую кучу и почему эта куча функционирует именно так, а не иначе.
У него нет трагедии и нет сочувствия — есть протокол. Общество в его записях выглядит не храмом и не театром, а простым скоплением тел, подчинённым суховатым правилам. По этим правилам отдельная молекула газа может лететь куда ей угодно, но сам газ в закрытом сосуде расширяется строго по инструкции. Человек искренне убеждён, что совершает поступательные движения по собственной воле, а сухая статистика показывает: вся масса медленно и неотвратимо сдвигается к буфету или к выходу.
К 1960-му была готова и докторская — по многозначной логике, науке снаружи скучной донельзя, а внутри строгой, как двойная запись. От метода его осталось два правила. Первое: ничего не принимать на веру, включая собственные симпатии. Второе: описывать общество словами, которые идеологией не пахнут. В этой описи паствы и зрителей не предусмотрено — есть единицы массы, из которой складывается общее поведение.
Закон этот не требует даже людей. В «Зияющих высотах» есть глава «Конец крысиного рая» про экспериментальный крысиный городок. Когда городок гибнет, в него проникают вши и «создали свою социальность в точности по крысиным образцам». Социальность заводится на любой биологической массе, как плесень в сыром углу; чтобы она заработала, человека не нужно.
Слова «большие данные» при нём ещё не придумали, а оптика — та же, что у нынешних счётных машин: взгляд на население сверху вниз. В той же книге записана формула: вероятность поступка равна опасности, поделённой на число мыслимых вариантов. Произносит её персонаж, но служит она делу автора: система оценивает массу, а судьба отдельного человека в расчёт не входит. Этой оптики я и буду держаться до конца — она проверяемая, а проверяемость Зиновьев ставил выше утешения.
Строй
Книга «Запад. Феномен западнизма» (1995) — середина его системы. Запад у него — это страны. Западнизм — то, что в этих странах завелось: иерархии, которые ведают финансами, газетами и партиями; власть, никому не подотчётная; выборы как церковная служба — обряд на месте, управление в стороне. Позже такое устройство назовут постдемократией; он описал его раньше и без красивого слова.
Главное он называет денежным тоталитаризмом: деньги перестают быть средством обмена и становятся орудием власти. Написано в девяносто пятом — задолго до 2008 года, когда это стало видно и тем, кто книг не читает.
Глобализация с этой точки зрения — западнизация, а западнизация — новый колониализм. Метрополия здесь не страна, а сеть, и задача у неё — не территории присоединять, а переписывать, как люди описывают мир. Язык теперь колонизируют вместо берегов.
С инакомыслящими при таком устройстве поступают без шума. У него это записано с отеческой иронией:
«У нас инакомыслящих не жгут на кострах, как во времена инквизиции, и не сажают в концентрационные лагеря, как в тоталитарных режимах XX века. У нас против них есть более гуманные средства: их просто игнорируют, и они не появляются вообще».
Тоталитаризм прошлых веков требовал надсмотрщиков, тюрем и громких речей с трибуны. Нынешний строй обходится без этого шума: он просто делает нежелательное мнение невидимым. Человека не сажают под арест — его перестают замечать. Он говорит, а в комнате пусто. Это работает значительно надежнее и дешевле.
Удобная тетрадь
В конце девяностых он описал «исповедальники» — приборы, куда граждане добровольно аккуратно, день за днём, записывают свои сны, мелочные мысли и завещания. Без всякого принуждения, даже с некоторым удовольствием. Тогда это выглядело фантастикой, а сегодня стало обычным бытом: человек сидит вечерком у окна, пьёт чай и выгружает в сеть всю свою жизнь до последнего гроша и бытовой подробности. Никто не стоит над ним с кнутом. Ему просто дали очень удобную тетрадь.
В «Глобальном человейнике» (1997) эта тетрадь — центральный предмет. Всерьёз исповедальники считают материализацией духовной жизни, бестелесных душ. Одна из героинь, Ева Адамс, перед смертью диктует машине: «Я завещаю исповедь моей жизни Человечеству».
Обстановка при этом описана без единого чуда: «информационная система западных стран приняла такой вид, что аналогичная система тоталитарных стран XX века, производившая устрашающее воздействие на воображение западного либерального обывателя, показалась бы примитивной». Знание при этом носится с собой, а не живёт в себе: «мы носим с собой (именно с собой, а не в себе!) все богатства познания, накопленного человечеством за всю прошлую историю, — стали сверхлюдьми». В такой расстановке контроль делается добровольным, а потому невидимым.
Только ноша в кармане — ещё не понимание. В «Коммунизме как реальности» он записал: «Знание фактов само по себе еще не дает понимания». Понимание, добавляет он, без усилия не приходит; без усилия приходят одни заблуждения.
Дальше — культура той же выделки. В мире человейника устраивают соревнования по компьютерной литературе, музыке, живописи:
«Романы сочиняются поразительно быстро и профессионально. Буквально в минуты. Разница во времени у участников соревнования — как в беге на 100 метров, то есть сотые доли секунды. Компьютерные судьи дают оценку содержанию в баллах, как в фигурном катании на льду и в танцах, и так же быстро».
И вывод: «Но это ничуть не препятствует тому, что подавляющее большинство таких сверхлюдей является дураками и невеждами». Техника ума не прибавляет — она тиражирует пустоту со скоростью печатной машины. Замятин обещал «математически безошибочное счастье»; человейник дожил до математически безошибочного творчества — романы в минуты, судьи в баллах, ни одного неловкого слова.
Архив
В «На пути к сверхобществу» (2000) теория разложена по полкам. Эволюция, по Зиновьеву, прошла три ступени. Предобщество живёт одним днём: нет истории, нет накопленного опыта, нет проекта — только круговорот: родился, прокормился, умер. Время тут не бежит вперёд, а ходит по кругу. Общество начинается там, где коллектив завладевает прошлым: появляются память, письмо, привычка, институты, и время получает направление. Сверхобщество — третья ступень, на которой прошлое перестаёт быть памятью и становится складом. Слово «архив» здесь моё, не его, но механизм описан им точно: накопленная информация становится сырьём, из которого вычисляют будущее. Сверхобщество не прыгает в неизвестное — оно вычисляет наиболее вероятное продолжение прошлого и выдаёт прогноз за горизонт.
Про отношение третьей ступени к первой у него записано так:
«Отношение сверхобщества к предобществу, таким образом, характеризуется как отрицание отрицания. Неизбежным следствием отрицания общества является утрата ряда достижений эпохи обществ… А неизбежным следствием отрицания является "возврат" человейников по ряду признаков к предобществу, причём не по второстепенным признакам, а по определяющим нижнюю границу сверхобщества».
Возврат, стало быть, — но с потерями. Предобщество жило в вечном настоящем, потому что склада не имело. Сверхобщество возвращается в вечное настоящее, потому что склад стал так велик, что будущее уже подсчитано и лежит в описи. Утрата достижений — это потеря непредсказуемости: того, что из предыдущего не выводится.
Кто завладел складом — у того и будущее. Придумывать ничего не требуется: достаточно экстраполировать и вовремя переписывать описание мира. Социальное время при такой механике становится инженерной задачей.
Теория, претендующая на строгость, обязана называть, чем её можно опровергнуть. Что могло бы сломать модель Зиновьева? Если бы Россия после девяносто первого вошла в Запад на равных, а не сырьевым приложением. Если бы западные государства сохранили суверенитет, а не отдали управление наднациональным конторам. Если бы деньги остались обслуживанием хозяйства, а не превратились в самодовлеющую надстройку. Тогда модель не сработала бы. Но контрпримера не случилось: финансы легли ровно по его описи, постдемократия — процедуры на месте, управление у тех, кого никто не избирал, а правила и санкции выходят из одного центра и исполняются по всему миру без апелляции.
Я бы заподозрил подгонку, попадись ему только события. Но он попал в конструкцию: его прогнозы сбываются независимо от того, кто сидит в Белом доме или в Кремле, потому что траектория задана устройством, а не умыслом сидящих в кабинетах.
Что не сбылось — техническая скорость. Исповедальники, компьютерные судьи, тотальная опись жизни — всё это он угадал. Но он не увидел, как быстро склад начнёт переписывать сам себя: вычисленное будущее записывается в архив и становится сырьём для следующего вычисления, кольцо «посчитал — записал — посчитал снова» крутится теперь быстрее, чем среда успевает меняться. Контур, о котором у него речи не было, замкнулся без него.
Рецепт
Остаётся щель. В «Зияющих высотах» есть «Притча о себе»: персонаж по имени Болтун берёт со стола наименьший кусок хлеба и заставляет себя уклониться от борьбы. Единичный поступок воли внутри статистической массы: закон он не отменяет, но исключение фиксирует. Вопрос об индивидуальном выходе Зиновьев оставил открытым — сам же его и завёл.
А в 2003 году — уже старым человеком, отлично понимавшим, что ничего исправить нельзя, — он садится писать программу «партии будущего». Перспективы движения он сам называет «неутешительными», а силы, способные его создать, — «ничтожными». В этом нет ничего героического. Это похолодевший от выслуги лет доктор, который знает, что микстура не поможет, но всё-таки отмеряет капли и записывает рецепт в тетрадь. Просто потому, что врач должен писать рецепты, пока сидит за столом.
Механизм тут старше него. Ибн Халдун в четырнадцатом веке описал цикл: движение начинают фанатики — люди, которые держатся формы, а не выгоды; продолжают прагматики, строящие на движении карьеру; кончают негодяи, доящие остатки. Триаду «фанатики — прагматики — негодяи» я привожу в собственной редакции, сам принцип принадлежит «Мукаддиме». По этой арифметике партии будущего не должно было быть вовсе: к 2003 году нет ни фанатиков, ни выгоды. Рецепт выписан против всей арифметики.
Что это было — сбой расчёта или единственный свободный поступок, вписанный в детерминированную систему? Человек, всю жизнь составлявший опись чужого устройства, в конце завёл собственную графу. Это напряжение я не собираюсь разрешать — на нём держится вся конструкция. Во второй части я перенесу эти законы на то, что происходит вокруг: на контур, который урезает разнообразие, на денежный тоталитаризм в действии, на человека, которого система считает функцией. Вопрос, оставленный Зиновьевым открытым, станет входом во вторую часть.
Серия «Человейник 2.0». Часть 1 из 2. Продолжение — «Часть 2. Маяк»: четыре поздние книги Зиновьева проверяются показаниями блога — штат, подпорки, исповедальник, дыра в законе.