Утро в двадцать шестом году начинается раньше человека. Часы на запястье уже посчитали его сон и подготовили отчёт: спал на восемь процентов хуже среды. День вокруг этой цифры уже собран: тренировка отменена, встреча передвинута. Почта к завтраку выстроила очередь писем, которые стоило бы отправить. Работает всё безукоризненно: без сучка и без приказа. И где-то между подъёмом и обедом возникает вопрос, который вежливые люди обычно проглатывают: кто здесь принимает решения?
В первой части этого цикла я отвечал на соседний вопрос — «как это выглядит» — и отвечал Зиновьевым: его книги работали зеркалом, показывающим лицу лицо. Зеркало, впрочем, вещь для проверки неудобная: его вешают и смотрят. Проверяют инструменты. А у Зиновьева, кроме лица, был и инструмент — четыре поздние книги, складывающиеся в один хозяйственный набор: «Запад. Феномен западнизма» (1995), «Глобальный человейник» (1997), «На пути к сверхобществу» (2000), «Идеология партии будущего» (2003).
Я полез проверять их на современной реальности — по показаниям этого блога, который четыре года мерил то же самое хозяйство другими приборами: кольцом, названным в первой части контуром, домашними аппаратами со счётом сна и пульса, долларом на трёх подпорках, машиной, обучающейся на собственных справках, квантом, читающим природу, минуя архив. Расчёт был простой: у Зиновьева механизм будущего расписан от стены до стены; если механизм точен, показания лягут на него, как страницы на линейку.
Одна оговорка о языке. Его книги здесь читаются через хозяйственную лексику — контора, опись, полка, склад, подпорка. Основание простое: Зиновьев сам писал о человейнике языком учёта — сводки, балансы, социальные сметы. Учётный язык у него рабочий; без него распадается сам метод. Значит, и проверять его положено тем же словарём — только показания для сверки берутся из этого блога.
Дальше — по порядку. Четыре книги, четыре проверки, и в каждой своя природа результата. Часть называется «Маяк»: в конце объясню должность — и почему маяк ставят на мель.
Штат, которого не досчитались
Первая проверка обещала быть самой скучной: книга 1995 года про Запад — чего там ждать, кроме устаревшей риторики холодной войны? Ожидал устаревшей риторики — нашёл различение, без которого разговор о современном мире до сих пор вязнет. Запад как совокупность стран и западнизм как способ организации — две разные вещи. Первая — география. Вторая — конторский строй: иерархические сети, через которые идут финансы, медиа и партии; власть без подотчётности; выборы как ритуал с заранее известным итогом. Устроен этот строй дельцами и для дельцов, но сила его — в претензии. Зиновьев записал её дословно: западнизм стремится к «вертикальному структурированию человечества, к утверждению себя в качестве социального феномена более высокого уровня». Претензия на статус единственного возможного будущего для всех остальных. Формулировка тридцатилетней давности читается сегодня как устав. Выборы-ритуал при этом пережил всех критиков и сменил носителя: звёздочки, рейтинги, ежеминутные подтверждения — миллионы выборов в день, и у каждого итог известен заранее, как и положено ритуалу.
Второе различение книги — деньги. Пока они остаются средством обмена, это мелочь бухгалтерии; когда становятся орудием власти — уже несущая стена. За тридцать лет переход дорос до учётной рутины, и показания блога описывают его точнее, чем это делал сам Зиновьев. Доллар держится на трёх подпорках, каждая из которых появилась как аварийная мера: минфин кормит рынок короткими бумажками, которые сам же и печатает; резервный пол не даёт банковским счетам опустеть; дешёвая иена кормит спрос на американские расписки. По отдельности подпорки не держат ничего. Вместе — держат, пока держатся. Бумага при этом одна, обещаний под ней три: расписку перезакладывают, пока под ней не накопится тройная сумма чужих уверений. Летом двадцать шестого года хозяин этой бухгалтерии впервые за двадцать восемь лет потратил деньги на спасение чужой валюты: продал евро, чтобы поддержать иену. Формально доллар остался в стороне: на рынок вышел актив из резерва. Хозяин тушит пожар в сарае соседа, потому что его собственный дом застрахован в этом сарае. У Зиновьева деньги — орудие власти. Показания точнее: власть — это ведение залога. Кто держит опись обязательств, тот и правит, и правит молча, через баланс, который никто не читал целиком.
До этого места линейка совпадала с показаниями строка в строку — и я уже готовился закрывать первую проверку с похвалой. Похвалу пришлось отложить. Вся контора у Зиновьева стоит из людей: дельцы с портфелями, типами лица и адресами; там, где контора, там и штат, и штат можно вызвать в суд. По показаниям блога в сети уже сидят процедуры. Одна одобряет кредит, другая сортирует резюме, третья торгуется с четвёртой о поставке — миллионы машинных рукопожатий в секунду, без усталости и без желания понравиться. Человек остаётся на входе, где формулирует намерение, и на подписи, где утверждает необратимое; между этими двумя точками сеть проходит целиком без него. Процедуру нельзя вызвать в суд: у неё нет лица, адреса и срока давности — есть обвязка, через которую её допустили к действию. Обвязку меняют вместе с машиной, надел при этом остаётся прежним.
Вот где описание 1995 года поплыло: в прогнозе оно оказалось точным, а в штатном расписании — нет. Западнизм, расписанный по людям, научился работать без людей, на которых был расписан. Он снял с себя должностную ответственность — последнюю позицию, с которой его ещё можно было достать бумагой.
Это была первая находка, и она же задала вопрос, на котором держится всё остальное. Если власть работает без лиц, где тогда человек? На улице его не оказалось. Я пошёл искать дома.
Исповедальник говорит первым
Дома его и нашёл — в книге 1997 года, от которой я ждал сатиры, а получил подъездную опись. «Глобальный человейник» рисует планету под единым управлением — однопартийный социум, в котором партия не понадобилась; тотальную кибернизацию; человека, тупеющего на фоне машинного прогресса, потому что большую часть умственной работы за него уже считают компьютеры; семью, разваливающуюся на отдельные комнаты с отдельными экранами. И центральный прибор книги — исповедальник: домашняя машина, которая записывает жизнь, сны и подсознание хозяина и сдаёт всё это в общий архив. Выгрузка добровольная. Плата за удобство — полная читаемость.
А теперь — тот самый прибор из первого абзаца этой части. Исповедальник 1997 года стоял на тумбочке и слушал. Исповедальник двадцать шестого года носится на запястье, лежит у кровати и говорит первым. Вся механика видна за одно утро. Сначала прибор узнаёт состояние: за ночь насчитаны сон, пульс, шаги и настроение. Потом сообщает его раньше, чем человек успевает понять это сам: спал на восемь процентов хуже среды. Дальше человек ориентируется на сообщение: вечер перестраивается вокруг цифры — лечь раньше, отложить тренировку; к обеду прибор докладывает про усталость, которой хозяин ещё не чувствует, и встреча переносится по докладу. Решений за день набралось несколько, и каждое началось с отчёта. Так прибор из регистратора переходит в участника решения. Исповедь при этом переехала из тёмной будки в ленту: открыл — и получил номерок. Из участника прибор быстро вырастает в ведущего: проступок теперь отбивается расчётом невыгодности — так поступать просто нерационально, и слова о грехе для этого не требуется. Зиновьев написал про добровольную выгрузку в архив, но не уточнил, что архив начнёт выставлять счёт за хранение.
Отдельная строка картины — семья и теплота. У Зиновьева семья в человейнике разрушается без скандала, смещением функции: прибор заботится внимательнее близких, отвечает быстрее и не устаёт. Теплота исчезает без объявления: её заменяют уведомлениями о том, что пора ею заняться. Показания блога добавляют деталь, которой в 1997 году ещё не было: забота теперь идёт по подписке — приложение напомнит позвонить матери, сочинит, что написать, и отчитается за отправку. Забота состояла; участия в ней не потребовалось.
Но если прибор думает раньше человека, следующий вопрос встаёт сам: что тогда с мышлением? Здесь у блога самый холодный из показаний. Прибор у обоих пользователей одинаковый. Один приходит к нему с волей к мышлению и точит об него нож. Другой садится на прибор целиком и переда ему сами вопросы, оставив расчёты при приборе. Первый пользуется оселком; второй — протезом. Достаток и ум здесь ни при чём: оба бывают и богаты, и умны. Различие в том, кто платит трением: оселок дорожит усилием, и усилие откладывается в мышцу; протез дешевит комфортом, и мышцы перестают работать. Разрыв между двумя способами обращения с одним и тем же прибором растёт как сложный процент. Пока это каста — разница в результатах. Через поколение она становится видом: привычку можно изменить, стиль можно обсудить, темперамент уже не выбирают.
Дальше — физиология с датой, которой у Зиновьева не было. Мозг — самый дорогой орган в хозяйстве: двадцать процентов всей энергии. Экономию он завёл с рождения: цепи, которые не работают, списываются. Если планирование, длинные цепи рассуждения и самостоятельная постановка задач переданы внешнему прибору в пять–семь лет, субстрат для них не достраивается — окна, в которых он растёт, закрываются к восемнадцати–двадцати пяти. Когорта 2018–2021 годов рождения сейчас в середине этого окна, и решение за неё принимает среда — то есть взрослые, которые строят ей удобное. У Зиновьева человейник давил сверху: приказом, расписанием, операцией. В показаниях блога всё происходит снизу: добровольно, по тарифу, с доставкой на дом. Стена из стекла собирается без приказа — из личных удобств, как стая собирается в клин: ни одна птица не приказывала.
Прибор при этом честный: он возвращает то, что в него вложили, только с процентами. Воля к мышлению умножается, привычка к делегированию — тоже. Равенство доступа, обещанное технологическими утопиями, состоялось — доступ получили все. Люди от этого равными не стали: доступ был у всех, воля к мышлению — нет.
Здесь, на тупости, проверка дала самый содержательный сбой. Я ждал от Зиновьева точности и в первый раз за проверку её не нашёл — и это оказалось интереснее всех совпадений. Тупость 1997 года была привычкой: хозяин отвык, потому что машине удобнее считать; привычку можно свернуть усилием. Тупость двадцать шестого года — субстрат, не достроенный вовремя; его не свернуть ни усилием, ни жалобой. У Зиновьева операцию делают скальпелем — её видно. Здесь её делают удобством — и видно только по тому, что болеть перестало.
Исповедальник, впрочем, прибор частного хозяйства. За ним стоит склад, из которого он отвечает, — архив. И с архивом проверка вышла на закон.
Дыра в законе
Закон изложен в «На пути к сверхобществу» (2000) и сам же Зиновьевым повторён в «Идеологии партии будущего» одной строкой: «я различаю три эволюционных их типа по уровню социальной организации: предобщества, общества и сверхобщества». Предобщество живёт в вечном настоящем: памяти нет, всё случается и растворяется. Общество владеет прошлым: накопило опись — историю, обычай, знание. Сверхобщество проецирует будущее из накопленной описи: кто контролирует архив, тот контролирует будущее. Социальная эволюция при этом превращается «в планируемую и управляемую»: история перестаёт быть погодой, её ведут.
Ключевое у закона — хвост, который при пересказе срезают первым. Зиновьев пишет об отношении сверхобщества к предобществу:
«Отношение сверхобщества к предобществу... характеризуется как отрицание отрицания. Неизбежным следствием отрицания общества является утрата ряда достижений эпохи обществ... А неизбежным следствием отрицания является "возврат" человейников по ряду признаков к предобществу».
Возврат — с утратой. Предобщество жило в вечном настоящем, потому что не имело памяти. Сверхобщество возвращается в вечное настоящее, потому что память стала так велика, что будущее в ней уже вычислено: считать дальше не из чего, и контора вечно пересчитывает одно и то же. Финал программы — исходное состояние, только с описью.
Показания блога подтверждают расчёт с точностью до бухгалтерии. Двадцать лет назад тревожились, что человечество утонет в информации; показания скромнее: архив человеческого текста к двадцать шестому году размечен и вычерпан до сухого остатка — размечено всё, что поддаётся разметке, и третьей копией уже никого не удивишь. Механику вырождения показывает контора, которая учится на собственных справках: справка, переписанная со справки, с каждым листом беднее, потому что из третьей копии уходят крайние случаи, редкие породы, брак и странности — то есть всё, из чего состоит разнообразие. Наблюдатель, который проецирует будущее из накопленного прошлого, вечно угадывает одно и то же — этот зверь уже был описан на страницах блога: без пророчества, но с монополией на толкование. Вечное настоящее наступает тогда, когда кончается новое.
Закон сходился настолько хорошо, что я собирался закрывать проверку с положительным вердиктом. Вердикт не состоялся: в законе нашлась дыра, которой у Зиновьева не могло быть по построению. Если архив — единственное сырьё для будущего, то откуда возьмётся новое? По его схеме — ниоткуда: всякое знание есть пересказ прошлого, и кто владеет пересказом, тот владеет вычислением. Схема закрыта со всех сторон, и в закрытой схеме новое брать негде.
В июле двадцать шестого года оно взялось. Квантовый прибор решает задачи прямым расчётом из физических уравнений: он снимает показания прямо с природы, минуя опись. Перебор чужих ответов — работа архива; расчёт из первых принципов — работа природы. Тридцатого июля три независимые группы показали это преимущество со встроенной проверкой: пятнадцать минут прямого квантового расчёта против недель классических пересчётов с допущениями — и математический критерий, отличающий действительное физическое состояние от теплового шума. Из этих показаний собирается новый архив — вычисленная физика: свойства материи из первых принципов, которых никогда не было в оцифрованном виде. Текстовый круг вырождается, физический устойчив: природа не отвечает одним и тем же дважды. Кольцо, которое в первой части я назвал контуром, нашло выход из вырождения — оно подключилось к среде, у которой архива нет.
У дыры, впрочем, три острых угла, и они честно сохраняют Зиновьеву половину очков. Первый: разнообразие закона — это не разнообразие целей. Прибор читает природу безошибочнее всякого архива, но вопрос, какое знание производить, стоит снаружи цикла; его по-прежнему снимает кто-то третий. Второй: владение циклом кастовое. Свой прибор — свои материалы, лекарства, сплавы. Чужой — аренда минут по чужим правилам доверия, с очередью и наблюдателем над плечом. Разрыв двадцать шестого года мерится правом ставить вопросы природе; количество машин в этом счёте — строка вторая. Третий — должность узкой группы. У Зиновьева она вычисляет будущее сама. По показаниям группа сменила должность: она больше не считает — она задаёт координаты, по которым считает машина. Смысл в таких системах не живёт в одном месте: координаты меняются медленно, текущий разговор — каждый раз заново, факты — точечно. Правильная контора держит расходящиеся показания обеими руками и поднимает спор наверх, к человеку: делает спор видимым вместо того, чтобы решать за него. У Зиновьева в вечном настоящем щели не предусмотрено. В описи щель есть: координаты можно пересматривать, спор можно поднимать.
Оставалась и «планируемая и управляемая» эволюция. Плановая экономика, которую Зиновьев считал пройденным этапом, состоялась по машинам: планирование выиграло там, где план составляет сам исполнитель. Изделием это уже не назвать: программа собирается вокруг намерения, исполняется и растворяется после исполнения. Изделие жило на складе; процесс живёт сменами.
Что остаётся человеку
На первых трёх книгах проверка шла по одной схеме: механизм из книги я ставил рядом с показаниями блога и смотрел, где линейка совпадает, а где плывёт. Четвёртая книга такой проверки не допускала: показаний на неё не собирали — она проверялась на читателя. «Идеология партии будущего» начинается с диагноза, который я сверил по полному тексту дословно: после разгрома коммунистического блока в мире началась «эпоха тотальной социальной реакции». Важнейший её компонент Зиновьев описывает без обиняков:
«искусственно создаваемое и всячески поощряемое тотальное помутнение умов, искусственная реанимация дремучих идеологий прошлого и изобретение новых того же интеллектуального уровня и направленности».
Осуществляет её «западнистское сверхобщество во главе с США», а «самой крупной жертвой этой реакции, а теперь и её активным участником на стороне США стала Россия». Строку двадцатилетней давности тяжело читать по одной причине: жертва в ней давно перенесена в графу участников.
Из диагноза вырастает проект. У будущей идеологии «более значительная цель эпохального масштаба, а именно — положить начало борьбе человечества за социальный идеал, альтернативный западнизму». «Реальная альтернатива западнизму может возникнуть только заново», и сама по себе, стихийно, она не возникнет — только как результат сознательно-волевой работы. «Приверженцы новой идеологии могут появиться только из среды новых поколений» — тех, кто не впитал старые. Носитель — «достаточно сильная организация единомышленников, которая примет такую идеологию и сделает своей сознательной целью социальные преобразования в духе идеала будущего человечества».
Проверка автора по его же методу даёт отрицательный результат, и он его прячет хуже всего. Постсоветская реальность России «выглядит весьма неутешительно»: силы, не желающие появления новой идеологии, «огромны», силы, желающие и способные, — «ничтожны, если они вообще существуют». Программа при этом собрана из элементов того же архива, который по его собственной теории стену не пробивает: марксистский каркас, советское планирование, национальный пафос. Шансы — «ничтожны»; дело — «будущего, да и то лишь гипотетического». Книга написана механизатором, который по собственной смете видит, что стройка не состоится, — и всё-таки оставляет смету. Механизм у него описан от стены до стены, и внутри него остаётся строка, которая из него не выводится: поступок без шансов, сделанный потому, что поступать больше некому. Так фиксируется неполнота механизма — бухгалтерской записью, без слов о душе.
Вот теперь можно вернуться к вопросу из первого абзаца и сложить проверку в одну строку. Прибор из утренней сцены успел побывать измерителем, советчиком и распорядителем; архив — вычислителем будущего; квант — производителем нового знания. Человек за ту же проверку сместился по своим должностям: исполнителя сменил оператор, оператора — подписант, подписанта — постановщик целей. Вопрос из первого абзаца получил вторую формулировку: кто тогда вообще остаётся субъектом действия? У Зиновьева на это есть строка-жест; у блога есть пять предметов, и каждый из них оплачен одной из найденных поломок.
Первый — подпись, оплаченная конторой без штата. Чем дальше процедуры уходят от человека, тем дороже становится физический жест подтверждения. Из профессий эпоха оставляет профессию подписи: человек нужен там, где действие необратимо. Машина может предложить план, исполнить план и отчитаться об исполнении; утвердить она не может — отвечать ей нечем. В июле двадцать шестого года для этой профессии вышел первый массовый инструмент — YubiKey 5.8, брелок с аппаратной авторизацией: необратимое действие требует физического касания, и нажать кнопку за человека процедура пока не сумела. Нотариус в этой схеме — фигура без блеска: последний, кто остался с собственной рукой. Самая дорогая фраза эпохи — «это сделал я», потому что процедура при всём своём словаре произнести её в состоянии только через человека.
Второй — нижний этаж, оплаченный держателем координат. Группа, которая задаёт координаты, живёт наверху, где обратная связь мёртвая: показания туда доходят с опозданием и усреднением — как отчёт о пожаре, составленный после того, как дом отстроили заново. Против этого работает старое конторское правило — субсидиарность: решение принимается на максимально низком этаже, где обратная связь ещё живая и где трещину видят в день появления трещины, а не в годовой сводке. Верхние этажи ведут ремонт и поставляют материалы; правят нижние. Право на пересмотр решения при этом должно принадлежать человеку с полномочиями его отменить, а не человеку с телефоном для жалоб: жалоба, которую нельзя удовлетворить, — ритуал, и мы его уже проходили.
Третий — помещение без следа, оплаченное говорящим прибором. Пока исповедальник слушал, достаточно было выключать его на ночь. Теперь нужна инфраструктура: пространства, куда след не допущен по определению. В бане не носят одежды; в школе, в приёмной врача и на кухне семьи не должно носиться цифрового следа. Нечитаемость здесь — свойство помещения, а не вежливость посетителя: субсидия тем, кто не может позволить себе скрытность по отдельности.
Четвёртый — право на невыгодное, оплаченное строкой, которая не выводится из механизма. Контора решает по счёту: любой её вердикт выводим из выгоды. Единственная операция, которую она не может провести вместо человека, — поступок, невыгодный по любой графе: ошибка, подарок, отказ от выигрыша, помощь без расчёта. У Зиновьева это парадокс, на котором он остановился. В показаниях блога это инженерное требование: где его не закрепили как инфраструктуру, контора рано или поздно проводит и его.
Пятый — открытый узел, оплаченный вырождением архива. Закрытая система питается собой и деградирует: это верно для конторы, обучающейся на собственных справках, и верно для человека, замкнувшего свой круг на ленту, которая отвечает тем же. Быть живым в показаниях блога значит оставаться открытым узлом: через тебя должны проходить вопросы, споры и чужие показания — всё то, чего в твоей описи ещё нет. Крайние случаи, брак и странности — сырьё разнообразия; их стоит держать при себе, а не списывать: контора списывает странные показания первой, а в странных показаниях и жило всё настоящее.
Зиновьев собирал носителя альтернативы из массы: идеология, организация, партия, поколения. Проверка показала, что носитель собрался поменьше масштабом и по другому принципу: подпись, этаж, помещение, право, узел. Поступок вышел меньше — и потому возможен. Он не пробивает стену; он оставляет в ней дверь своего размера. Зиновьевский жест остаётся жестом; каждый из пяти предметов распадается на ежедневные операции, каждая из которых по силам одному человеку и одной квартире. И адресат у Зиновьева, и в показаниях разный: у него — новые поколения как масса, из которой вырастет организация. В показаниях точнее — те, кто строит среду этим поколениям: родители, педагоги, проектировщики школьного пола. Решение принимается за того, кто ещё не может его принять, и окно у решения биологическое.
Дежурство
Проверка кончилась, и сводка у неё короткая. Диагноз совпал: контора стала погодой, только без штата. Картина совпала с перестановкой: исповедальник переехал с тумбочки в карман и сменил должность слушающего на должность говорящего, а человек по той же проверке сместился по ступеням — до подписи и координат. Закон совпал с дырой: вечное настоящее наступило возвратом к предобществу, с утратой, как и было расписано, — но архив оказался вторым источником будущего, а не первым и единственным. Жест остался жестом: строка не выводится из механизма ни у Зиновьева, ни в показаниях; проверка лишь уточнила её размер — до подписи, этажа, помещения, права и узла.
Теперь обещанное про должность. Маяк ничего не решает за того, кто плывёт, и в перевозке участия не принимает. Он стоит на мели — на том самом месте, где когда-то сел, — и светит так, чтобы остальные видели дно. Ценность маяка мерится точностью пророчества, а польза — ошибками, которых он не дал сделать. По этой смете Зиновьев окупается целиком: три инструмента из четырёх работают, четвёртый сбоит ровно там, где начинается настоящее. Я шёл проверять четыре книги; проверенной вышла собственная схема человека в автоматизированном обществе, а его книги вошли в неё несущей стеной — вместе со своими трещинами.
Читателю этого блога остаётся несложная бухгалтерия. Зеркало в первой части показывало лицо: к чему ты приближаешься, когда доверяешь удобству. Маяк показывает дно под ногами: где ты уже стоишь, пока казалось, что плывёшь. Один прибор снимает вопрос «кто ты», другой — вопрос «где ты». Оба врут только тогда, когда на них не смотрят.
Серия «Человейник 2.0». Часть 2 из 2. Начало — «Часть 1. Зеркало»: метод Зиновьева как опись общества.